Соседка сверху опять сказала на лестнице: «Вот вы-то, конечно, зайдёте, а мы уж как-нибудь сами». И дверью так — не хлопнула, а прикрыла. Аккуратно. Это хуже. Я варю бульон. Курица, морковка целиком, луковица в шелухе — чтобы цвет был. Пена поднимается серая, я снимаю её ложкой, стою над кастрюлей и думаю: ну да, я та самая. Которая пришла к Гале в больницу с судком, а Галин сын потом всем говорил, что я его мать вынуждала есть. Что она отворачивалась, а я настаивала. Настаивала. Она три дня ничего не ела, губы серые, а я принесла куриный, с лапшой домашней, и держала ложку. Да, держала. Да, говорила «ещё одну». Она проглотила четыре. Потом сказала: солёный. Мне это было — как медаль. Убавляю огонь. Окно запотело, за ним двор, качели, кто-то тащит пакеты. Свекровь до последнего называла меня «эта». «Эта опять свои пироги». Пироги были с капустой, она их ела ночью, я находила крошки на столе утром и молчала. Ни разу не сказала. А потом на поминках её сестра — «ну ты, конечно, её заела». Заела. Пирогами. Я знаю, как это выглядит. Что лезу. Что тарелку ставлю, не спросив. Что не умею мимо пройти, когда у человека кожа под глазами тонкая и он говорит «спасибо, я не голоден». Не голоден он. Бульон почти готов, надо процедить. Отставляю. Морковка развалилась, всегда развалится, сколько ни следи. Позвоню наверх. Скажу, что случайно много вышло.