Здравствуй, Валя. Начинаю с описи, ты помнишь, я иначе не умею. В верхнем ящике стола, в том, что заедает: катушка чёрных ниток без иглы, синяя пуговица от твоего плаща (плащ пропал году в две тысячи девятом, пуговица осталась), билет в кино на фильм, названия которого я не помню, хотя на билете оно напечатано — «Пианистка», 21:40, ряд одиннадцать. Одиннадцатый ряд был твой принцип. Ты говорила, ближе — шея затекает, дальше — уже телевизор. Ящик пахнет карандашной стружкой. Не знаю почему. Карандашей там нет лет пятнадцать. Я хотел написать что-то важное, а получается вот это. У меня твоя чашка. Белая, с трещиной по эмали от ручки вниз, я из неё не пью, но и не выбрасываю — стоит в шкафу за банками. Я недавно доставал банки и увидел её. Стоял с банкой гречки в руках минуты три. Ещё осталось: рецепт твоего теста, записанный маминым почерком со слов твоих по телефону, с ошибкой в количестве муки, которую ты потом кричала исправить, и мама исправила сверху, но не зачеркнула старое, так что теперь там два числа и непонятно. Твой запах я не помню. Честно. Помню, что он был, помню, что узнавал тебя в коридоре раньше, чем видел, но сам запах — нет. Он ушёл первым. Зато помню звук: ты закрывала сумку, и там щёлкал замок, два раза, всегда два, потому что первый раз не защёлкивался. Валя, я не спрашиваю, как ты. Я знаю как. Мне рассказывают. Мне даже показывают фотографии, я смотрю и не узнаю тебя, и это нормально, я себя тоже не узнаю. Пуговица синяя, четыре дырки, ободок стёрся с одной стороны — там, где ты её крутила.