Дверь в кладовку за кухней. Там мамины банки. Стоят с прошлого августа — огурцы, аджика, вишнёвое без косточек, которое она варила в тот последний раз, когда ещё сама держала ложку. Я готовлю уже полгода без неё. Борщ научилась, котлеты научилась. Тесто выходит, если не спешить. Но за той дверью — её ряды. Крышки закатаны её рукой, я узнаю нажим, чуть косо, она всегда закручивала будто торопилась к чему-то. Стою у плиты. На сковороде лук, я его почти сожгла, пока думала. Свет из окна ложится на пол до самого порога кладовки и там останавливается. Открыть — значит взять банку. Взять — значит съесть. Съесть последнюю вишнёвую — и всё, больше её варенья на земле нет. Пока дверь закрыта, оно есть. Целая полка есть. Отец приходил в среду, спросил про огурцы к картошке. Я сказала — кончились. Соврала. Он посмотрел на меня, ничего. Лук горит. Снимаю сковороду, ставлю на мокрую тряпку, шипит. Я подхожу к двери. Ручка холодная, крашеная белым, краска облупилась там, где мама бралась тысячу раз. Палец попадает точно в её выемку. За стеклом, если открыть, темно и пахнет погребом, пылью, чуть уксусом. Я знаю этот запах наизусть. Стою. Держусь за ручку. Картошка в кастрюле уже переварилась, я слышу, как булькает через край, заливает конфорку. Не открываю. Ещё не сегодня. Иду выключать газ.