Нет, я не про голод. Голод — это отдельно, это внизу, в животе, а тут другое. Тарелки поставили криво. Одна ближе к краю, вторая почти в середине стола, и между ними — солонка, которую никто не двигает уже минут пять. Дед ест медленно. Бабушка быстро, будто её ждут, хотя её никто не ждёт с пятьдесят восьмого года. И вот она доедает первой, откладывает вилку, и тут начинается самое интересное: она не встаёт. Сидит. Смотрит в скатерть. Я думаю, скатерть всё знает. Она лежит тут дольше всех, впитала в себя супы, чай, один раз йод. У неё есть пятно в форме Австралии — от вишнёвого варенья, восемьдесят девятый год, я тогда ещё не родился, мне рассказывали. Дед доедает. Кладёт вилку рядом с её вилкой. Не на своё место — рядом с её. И всё, дальше просто тишина, в которой слышно, как гудит холодильник и как за окном кто-то паркуется, задевая бордюр. Бабушка встаёт, собирает тарелки. Дед подаёт солонку — хотя солонку никуда не надо, солонка живёт на столе всегда. Она берёт.