Кто теперь помнит, как называется этот двор? Я вот не помню, а он мне снится. Ребёнком я стоял у окна на кухне, третий этаж. Внизу мужик колол лёд ломом, откалывал наледь у водостока, и каждый удар отдавался куда-то мне в живот. Я думал: он самый сильный на свете. Пар изо рта. Собака чья-то нюхала эту ледяную крошку и чихала. Мне хотелось вниз, к нему, подержать лом. Мать не пускала — рано, холодно, суп. А двор был огромный, до горизонта, и в снегу можно было прорыть ходы и жить там всю зиму, если бы дали. Теперь я знаю, что двор был метров сорок. Я меряю его чужими шагами по чужому асфальту, где снег если и падает, то стыдливо, к обеду его нет. Тот мужик с ломом, наверное, давно умер, я даже лица не помню, только спину в телогрейке. И собака умерла. И мать. Здесь дворники ходят в оранжевом и включают воздуходувку, гоняют листья с места на место. Я смотрю из окна — четвёртый этаж, другая страна, — и понимаю, что стою точно так же, как тогда. Только внизу никто не колет лёд, и никого не тянет спуститься. Иногда я нюхаю рукав пальто и не могу понять, чем он пахнет. Здешним стиральным порошком, наверное. У нас пахло по-другому. Как — уже не скажу, забыл слово даже на своём языке.