Я написал тебе в три часа ночи, когда за окном шёл тот особенный дождь, который бывает только в сентябре — не холодный ещё, но уже не летний, уже с каким-то предчувствием, и я сидел на кухне в твоей старой футболке, которую почему-то до сих пор не выбросил, и писал, и зачёркивал, и снова писал, потому что хотел сказать главное, а главное всё время ускользало куда-то за слова. Я написал, что помню, как ты смеялась с набитым ртом и потом страшно стеснялась этого, и как однажды ночью призналась мне, что в детстве боялась, что родители умрут пока она спит, и поэтому просыпалась и проверяла, и я тогда не нашёл что ответить — просто лежал и молчал, и это молчание до сих пор во мне как заноза, потому что надо было сказать что-то, любое, надо было просто коснуться твоего плеча. Я написал всё это и ещё много другого, три страницы, четыре, и под утро, когда дождь уже стих и начало светать этим мутным серым светом, я перечитал и понял, что не отправлю. Не потому что поздно, хотя и поздно тоже. А потому что это письмо было для меня, не для тебя. Потому что ты уже живёшь какую-то другую жизнь, в которой я — просто что-то что однажды было, и моё письмо влетело бы в эту жизнь как камень в стекло, и осколки были бы мои, не твои. Я сложил листы, убрал в ящик стола, лёг спать. Твоя футболка всё ещё висит на стуле.