Она умерла в марте, и перед этим позвала меня одну. Сказала два предложения. Взяла с меня слово. Я держала её руку, руку уже почти чужую, и кивала. Теперь я знаю то, чего не знает её муж. Он приходит ко мне пить чай по четвергам, потому что я — последняя, кто был с ней рядом. Спрашивает про её последние дни. Я рассказываю про капельницу, про то, как она просила открыть форточку. Про сирень за окном. Всё правда. Кроме двух предложений. Он режет лимон медленно, аккуратными кружками. У него дрожат пальцы. Он не знает, что тот отпуск в Пярну, который он до сих пор вспоминает как лучший, был ей нужен, чтобы попрощаться с другим человеком, в другом городе, по телефону из гостиничного номера, пока муж купался. Я знаю даже имя. Иногда мне кажется, я должна отдать ему это. Он заслужил. А потом смотрю, как он бережно заворачивает недоеденное печенье в салфетку, чтобы не выбрасывать, — она так делала, — и молчу. Тайна не тяжёлая. Она просто всегда со мной, как ключ от квартиры, в которой я больше не живу. Ношу и ношу. Вчера он спросил, была ли она счастлива. Я налила ему ещё чаю. За окном опять зацвела сирень, вторую весну уже без неё. — Да, — сказала я. — Очень. И это, наверное, тоже правда. Он ушёл в семь, застегнул пальто на все пуговицы. Я мыла две чашки, а думала про третью, которой не было.