Соседка сказала: у вас там раньше жили тихо. Не «жили», а именно «тихо» — будто это отдельное занятие. Ключ проворачивается туго. Дверь надо приподнять коленом. Внутри пахнет холодной штукатуркой. Октябрь, а печь не топили года три. В комнате налево обои отклеились полосой от потолка, и под ними другие обои, зелёные в мелкий ромб. Кто-то поверх зелёных наклеил бумажные — быстро, неровно, торопился. На кухне линолеум просел у окна. Там стояло что-то тяжёлое. Ножки оставили четыре вмятины, я померил ладонью — метр на полметра. Стол? Сундук? Соседка потом добавила, что забирали ночью. Что машина стояла с включёнными фарами и никто не вышел помочь. В доме нет фотографий. Ни одного гвоздя в стенах, а от гвоздей должны остаться дырки. Значит, стены белили после. Значит, кто-то приходил и приводил в порядок, и это делали руками, аккуратно, с ведром и кистью. Половица у порога скрипит на две ноты. Я открыл окно. Воздух зашёл сразу весь, будто ждал. Пыль поднялась и легла обратно, и в ней ничего не было — просто пыль, известь, мушиные крылья. В печной нише лежала детская варежка. Синяя. Одна.