Сосед мой по лестничной клетке, Толик, сказал: приходи в двенадцать, я борщ сварил. Я пришёл. Он мне налил, себе налил, сел напротив. И вот сидим. Он ложку держит неправильно — в кулаке, как отвёртку. Хлеб не режет, ломает. Мне подвинул горбушку, сам взял мякиш, хотя горбушку любит, я знаю, я видел, как он её в магазине из пакета выковыривает. Молчим минут семь. У него на клеёнке пятно от чего-то старого, коричневое, и он это пятно всё время трогает большим пальцем, туда-сюда, будто оттереть хочет, но не оттирает, просто трогает. Я говорю: ну. Он: ну. И дальше едим. Жена от него ушла в марте, я про это знаю от других, он мне не говорил и не скажет. Борщ у него получился жидкий и без мяса, свёкла плавает кусками, крупно резал. Я съел две тарелки. Он смотрел, как я ем, и когда я доскрёб, он выдохнул — коротко так — и встал ставить чайник. Спина у него в майке, лопатки торчат. Чайник он не включил сразу, стоял и держался за ручку. Потом сел обратно и сказал: возьми ещё хлеба, а то зачерствеет.