Все говорят: у Лиды рука лёгкая, у Лиды пироги. Приходят, садятся, я режу, подкладываю. Улыбаюсь. Улыбаться я умею давно, лет с двенадцати, когда мать сказала: гостям кислое лицо не показывают. Вчера пекла шарлотку для Веры с третьего этажа. Вера болеет, Вере надо. Тёрла яблоки и думала: а мне кто хоть раз испёк? Хоть блин. Хоть яичницу кто пожарил, пока я лежала с температурой в марте. Никто. Я тогда сама встала, сама поставила чайник, руки тряслись, чашку об плиту стукнула — вот скол, до сих пор. Тесто подходит, а я стою над ним и злюсь. На тесто нельзя злиться, опадёт. Смешно: за тестом я слежу, чтоб не чувствовало, и за лицом слежу, чтоб не чувствовали. Племянник ест мои сырники и говорит: тёть Лид, ты святая. Жуёт и не видит, что я считаю. Я всё считаю. Сколько банок закатала сестре. Сколько раз мыла посуду после их праздников, когда все ушли курить на балкон, а я одна в кухне, свет жёлтый, гора тарелок в раковине, и слышно, как они там смеются. Иногда хочется один раз не испечь. Прийти с пустыми руками, сесть, положить ногу на ногу и ждать, что подадут мне. Смотрела бы, как они мечутся, где у них соль, где заварка. Не приду с пустыми руками. Уже и коржи остывают на подоконнике, три штуки, к воскресенью. Крем сделаю утром, масло вон, размягчается на столе.