В комнате пахнет тем, чем всегда пахло — пылью, которая садится на корешки, и ещё чем-то сладковатым от старого лака на комоде, — и я стою в дверях, не захожу, потому что если зайти, то надо будет что-то делать, разбирать, а разбирать я не готов, я просто смотрю. Кровать застелена. Мама всегда стелила туго, углы под линейку, и вот они, эти углы, держатся, хотя её нет уже полгода. Настольная лампа с зелёным абажуром, отколотый край. Стопка книг, которые она обещала вернуть в библиотеку, да так и не вернула, и теперь их некому вернуть. Часы стоят. Двадцать минут четвёртого — не знаю какого дня. А на подоконнике — детский самокат. Розовый, с ободранной ручкой, с наклейкой единорога, которая наполовину слезла. Он стоит между горшком с засохшей геранью и стопкой газет, и я смотрю на него и не понимаю. У неё не было внуков. У меня нет детей. Я не помню этот самокат. Он не мой, я мальчик, у меня был другой, синий, и он давно на помойке. Откуда. Я подхожу, беру за руль, он лёгкий, колёсико крутится с тем сухим шорохом, и я вдруг слышу её голос, как она говорила по телефону, вполголоса, когда думала, что я сплю, — кому-то, годами кому-то, и я никогда не спрашивал. Не спрашивал, кто на том конце. Думал, успею. Колёсико всё крутится. Я держу его и не могу отпустить, и не могу поставить обратно, потому что если поставлю — значит, оно тут стояло всегда, а меня рядом не было. Часы всё показывают двадцать минут четвёртого.