Мать сказала: «Ты как отец, тоже будешь сидеть и молчать». И ушла резать лук. Я остался на кухне. Тётка Валя напротив — руки на клеёнке, ногти в свёкле, розовые. Между нами супница. От неё поднимался пар, и в этом паре свет из окна расходился, желтоватый, как разбавленное молоко. Я смотрел на пар, чтобы не смотреть на неё. Она первая перестала говорить. Это я помню точно. Сказала что-то про деньги, про то, кто кому и сколько, и замолчала — губы в нитку, и на скуле у неё дрожала жилка. А потом молчал уже я. Долго. Дольше, чем она. За окном двор был серо-зелёный, мокрый после дождя, и одна лужа держала в себе кусок неба — синий, чужой, слишком яркий для этого двора. Я на него и уставился. Виновата, конечно, была она. Так я тогда решил — по жилке этой, по тому, как отвернулась к окну и стала маленькой, будто её выключили. Легко валить на того, кто отвернулся первым. Только пар оседал, суп остывал, свет из жёлтого делался серым. И я понял, что тяну молчание нарочно. Что мне нравится смотреть, как ей плохо. Что жилка на скуле — это я. Тётка Валя встала, вылила остывший суп в раковину. Свёкла на её пальцах уже подсохла — бурая, не розовая.