— Не лезь, горячо. Бабушка это говорит каждый раз, а я всё равно лезу. Табуретка у плиты, я на ней стою на коленках, и с этой высоты видно, как в чугунной сковороде плавится кусок масла и уходит в жёлтую лужу. Она бросает туда лук. Лук шипит — по-настоящему, зло, как кошка Муська, когда её берут за живот. Я жду, когда она отвернётся к раковине, чтобы стащить с доски кусок сырого теста. Тесто солёное и липнет к зубам. За окном темно с четырёх часов, а на кухне жёлто, и лампочка качается, если кто-то наверху ходит. Дядя Вова уже сидит за столом и стучит вилкой. Мне обещали, что если я не буду мешать, дадут первый блин. Первый всегда комом, но комом — это самое вкусное, потому что рваное и с хрустящими краями. * — Не лезь, горячо, — говорю я ему, и он всё равно лезет. Руки уже не те: масло кладу на глаз, потому что глаз считает лучше, чем пальцы держат. Лук режу крупно — мелко больше не выходит. Мальчишка стоит на табуретке, той же самой, её Коля сколотил в шестьдесят восьмом, у неё одна ножка короче и она щёлкает. Тесто он тащит, думает, я не вижу. Я вижу. Я и сама тащила. Наверху ходят, лампочка качается. Раньше от этого болела голова, теперь просто отмечаю: ходят, значит, дома. Володя стучит вилкой, ему пятьдесят четыре, и он стучит ровно так же, как в девять. Первый блин снимаю рваный, кладу мальчишке. Он не знает, что рваный — не потому что вкусно. Сковорода тяжёлая. Держу двумя руками.