К вечеру батареи начали щёлкать. Их включили пятнадцатого, и первые дни они всегда разговаривают сами с собой, потом привыкают. В прихожей я успел переписать всё. Ключи — четыре штуки на кольце от старой связки: один с обломанной бородкой, два квартирных, четвёртый непонятный, с квадратной головкой, такими открывали гаражи. Обувная ложка, длинная, ручка отполирована до тёмного. Пакет с пакетами. Зонт, который не раскрывался с девяносто восьмого. Календарь ветеринарной клиники за две тысячи одиннадцатый, на нём кто-то обводил среды. Запах: пыль на тёплой лампочке, немного валидол, немного собачья подстилка, хотя собаку схоронили ещё при мне. Я мог бы так описать весь коридор. Плинтус, шов на линолеуме, дырка от гвоздя, где висело зеркало, — под ней стена светлее. Пока я это делаю, ничего не начинается. Дверь в конце коридора прикрыта. Не заперта — просто прикрыта, и щель в палец, в которой темно, держит меня в прихожей второй час. Там всё то же самое, я знаю. Кровать, покрывало в мелкий ромб, тумбочка, на тумбочке очки и стакан, вода за месяц ушла наполовину. Я это видел в июле. Никто не входил. И всё равно, пока я иду эти четыре шага, в голове успевает произойти лишнее. Что вода испарилась вся. Что очки лежат иначе, дужками к окну. Что покрывало смято посередине, будто кто-то сидел и встал. Ничего этого нет. Я знаю, что нет, и всё равно каждый раз останавливаюсь на третьем шаге и возвращаюсь к ключам, пересчитывать. Батареи щёлкнули опять, ближе. Ложка в руке тёплая от ладони — я, оказывается, так её и держу.