Улица называется Кузнечной, но кузниц тут не было при мне и, кажется, при отце. Спрашивал в архиве — женщина за столом сказала: улица получила имя в тридцать восьмом, по разнарядке. Просто пришла бумага со списком названий. Кузнечная, Ткацкая, Гончарная. Раздали дворам, как раздают номера в очереди. Дом стоит с двадцать четвёртого. Кирпич, два этажа, окна на юг. Во дворе тополь. Тополь помнит больше, чем архив. Я хожу сюда с весны. Сажусь на скамейку у подъезда, смотрю. Из окна на втором этаже женщина вешает бельё, каждый раз одни и те же прищепки. Дом отвечает: скрипит дверь, гудит труба, где-то падает крышка кастрюли. Штукатурка отходит от стены слоями. Под краской — краска. Под ней ещё. Считаю: голубой, охра, зелёный, известь. Четыре времени, четыре решения, четыре человека решили, что дом будет такого цвета. Никто из них уже не спросит. В подъезде пахнет. Не буду называть чем — пахнет подъездом, вы знаете. Ступени стёрлись посередине. Ноги стирали камень восемьдесят лет, и камень поддался. Вот вам история под ногами, буквально: ямка в ступени глубиной с ладонь. Соседка снизу помнит бомбёжку. Рассказывает без выражения, будто пересказывает передачу. Мать взяла её за руку, вывела во двор, тополь стоял, они стояли под тополем. Бомба упала на Ткацкую. Ткацкая исчезла, Кузнечная осталась. Дом хотят снести. Бумага висит на двери с апреля, углы завернулись. Жильцы пишут ответы, собирают подписи, ходят в управу. Управа молчит. Дом молчит тоже — дома не умеют говорить, они умеют ждать. Я прихожу, сажусь, смотрю на тополь. Тополь бросает пух. Пух ложится на скамейку, на ботинки, на бумагу с приказом о сносе. Ложится и не тает.