— Ты не трогай там ничего, ладно? Я и не трогаю. Стою в дверях, свет с лестницы валится мне под ноги жёлтой полосой, а дальше комнаты не видно, дальше серо. Потом глаза привыкают. Обои у неё в мелкий цветок, выцветшие до цвета чая с молоком. Возле окна — трюмо, на трюмо — тюль, на тюле — пыль, и всё это одного оттенка, будто кто-то накрыл угол марлей и забыл. Кровать высокая, покрывало кирпичное, с бахромой. У бахромы половина нитей выдрана — кот, наверное, ещё тот, прошлый. Я сажусь на стул. Стул скрипит по-стариковски. И вот в углу, между шкафом и батареей, стоит доска для сёрфинга. Белая с бирюзовым, на носу наклейка с пальмой, край облуплен. Ростом с меня и ещё немного. Она прислонена аккуратно, как швабра. Свет доходит до неё в последнюю очередь и останавливается — потому что тут глянец, а больше в комнате глянца нет нигде. Пыль на трюмо съедает свет, покрывало съедает, обои съедают. А доска отдаёт. Тонкая белая полоска вдоль ребра, и на бирюзовом — блик, длинный, холодный, морской. Бабушка входит с чашкой. Ставит на трюмо, на кружевную салфетку. — Пей, остынет. Я смотрю на доску. Она смотрит на меня, потом тоже — на доску. Поправляет салфетку под чашкой. Пыль на бирюзовом лежит ровным слоем, как везде.