Однажды в третьем классе Ленка Гурьева принесла в школу хомяка, и он умер у неё в портфеле на пятом уроке, и все посмотрели на меня, потому что я на перемене сказал, что хомяку там нечем дышать, и это почему-то значило, что я его убил. Я не убивал. Я просто заметил раньше остальных. С тех пор так и идёт. Тридцать восемь лет. Я вижу, что мама пьёт, и говорю об этом за столом, пока все ещё делают вид, что она просто устала после смены, и в итоге плохой становлюсь я, а не бутылка. Я говорю сестре, что её муж не вернётся, за полгода до того, как он не вернулся, и она не разговаривает со мной уже одиннадцать лет, потому что где-то в её голове я — тот, кто это накликал. Как хомяка. Вчера позвонила дочь. Голос ровный, чужой. Спросила, зачем я написал её парню то письмо. Я не стал объяснять. Она бы не услышала, я знаю этот тон, у неё он мамин, весь такой окончательный, как замок в двери. А в письме было простое. Что она плачет по ночам и думает, что он не слышит. Что я слышал через стенку, когда они жили у меня в феврале. Что если он её любит — пусть спросит. Вот и всё. Не угрожал, не лез. Просто сказал вслух то, что стояло в комнате. Он ушёл через неделю. И теперь это тоже я. Иногда мне кажется, что люди договорились между собой не смотреть, и договор этот подписан ещё до моего рождения, а мне бумагу не показали. И вот я хожу и говорю: вода мокрая, хомяк не дышит, муж уже собрал сумку. И каждый раз удивляюсь, что кричат на меня, а не на воду. Хомяка звали Тимоша. Ленка сама так сказала на похоронах за гаражами. Я держал коробку.