Дверь в кладовку. Обычная, крашеная белым, ручка холодная. Он стоит перед ней уже четыре минуты — я засёк, потому что интересно, сколько человек может простоять на месте, ничего не делая руками. Внутри ничего страшного. Он знает это. Там банки, старый пылесос, коробка с ёлочными игрушками, куда мать в девяносто восьмом сложила ещё и его тетради. Знает — и не открывает. Тело ведёт себя странно. Дыхание он придержал сам, а вот пальцы холодеют без команды. Смотрю за этим отдельно: страх устраивается в кистях раньше, чем в голове успевает сложиться мысль. Голова ещё договаривает «да там просто банки», а руки уже приняли решение не трогать. Он делает полшага. Останавливается. Полшага — это не движение к двери. Это торг. Мне хочется его спросить, но я наблюдатель, я молчу. За дверью — не банки. За дверью тот день, когда он последний раз туда лазил, и то, что было до, и после чего кладовку заперли. Он это помнит телом, руки помнят точнее, чем он. Ручка всё так же холодная. Он кладёт на неё ладонь и держит, не поворачивая. Металл под кожей медленно теплеет — от него. Четыре минуты стали шестью. Он убрал руку. Пошёл на кухню, налил воды, выпил стоя, у окна. Дверь осталась закрытой. Я записываю: сегодня опять не открыл. Завтра, скорее всего, снова подойдёт.