...и вот тут я всегда сбиваюсь, потому что честнее было бы сказать: я полез на антресоль не за книгой. Я полез туда, чтобы кто-нибудь увидел, как я лезу. Зрителей не было. Пыль, стремянка, я в трусах, героический разворот плеч — в пустоту. Книга падает сама. Открывается. И между страницами — бумажка, сложенная вчетверо, тонкая, желтизна такая, что видно: её складывали, когда мой отец ещё не научился ходить. «Валя, я не приду. Не жди у клуба. Мама всё узнала». Всё. Ни подписи, ни года. Почерк дрожит на «мама», буква «м» разъезжается — рука спешила или тряслась, теперь уже не разберёшь. Я стоял на стремянке и играл потрясение. Честно: играл. Приподнял брови, выдохнул, подержал паузу — как будто в зале кто-то сидит и сейчас начнётся третий акт. А в зале никого, и никто не аплодирует чужой драме, которую я подобрал с пола, как реквизит. Потому что вот же оно. Кто-то шестьдесят лет назад отыграл свою сцену на разрыв, и весь его спектакль — семь слов на клочке. Ни афиши, ни рецензии. Валя, наверное, дождалась. Или не дождалась. Или через год вышла за другого и прожила хорошо, а бумажка осталась лежать в «Тихом Доне», том второй, страница двести с чем-то. Я сложил её обратно вчетверо. По тем же сгибам — они уже сами знали, куда.