Что вообще остаётся? Я имею в виду — по-настоящему, физически, что можно взять в руки через год после. От Никитиной бабушки осталась зубная щётка в стакане. Я не шучу. Мы приехали разбирать квартиру в апреле, и щётка стояла там же, в ванной, синяя, щетина совсем свалялась набок — она чистила зубы с нажимом, справа налево. Ручка стёрлась в том месте, где большой палец. Никто не мог её выбросить первым. Она простояла ещё, наверное, недели три, пока не приехала риелторша. Второе — обувная ложка. Длинная, металлическая, с деревянной рукоятью, покрашенной в зелёный, и краска облезла до дерева двумя пятнами. Такие делали в семидесятых. Она висела на гвозде у двери, и гвоздь был вбит криво, и ложка всегда чуть покачивалась, когда кто-то входил. Никита забрал её себе. Говорит, у него дома она теперь висит ровно и это неправильно. Третье я даже не знаю, как назвать. Пакет. Пакет с пакетами, тот самый, но внутри — не только пакеты. Там были: резинки для денег, штук сорок; несколько ключей от неизвестных дверей; квитанция за телефон, 2011 год, оплачено; засохшая ручка Erich Krause; половина открытки с Восьмым марта, оторванная ровно, ножницами, а не рукой; пуговица от пальто, которое я помню — коричневое, с крупным ворсом. И запах внутри этого пакета — не бабушкин, а какой-то общий запах хранения, полиэтилена и пыли, но открываешь, и что-то в горле. Мы просидели над этим пакетом дольше, чем над документами. Никита выкладывал по одному на подоконник и молчал. Квитанция до сих пор у меня. В книжке про грибы, на семьдесят четвёртой странице.