Однажды на Пушкарской, в доме с облупленным эркером, расселяли последнюю коммуналку. Я туда попал случайно — знакомая забирала бабушкин сервант, позвала помочь. В квартире уже сняли двери с петель. Пахло извёсткой и чем-то кислым, как всегда пахнет в домах, из которых выносят жизнь. На подоконнике в кухне лежали книги. Не библиотека, а остатки: то, что не взяли. «Занимательная минералогия», два тома Мамина-Сибиряка, справочник по ремонту телевизоров «Рекорд». Минералогию я взял себе. Дома открыл — и из середины выпал листок в клеточку, сложенный вчетверо, по сгибам уже почти разошедшийся. «Валя, я взял ключ и хлеб. Приду поздно, на собрании. Суп не грей, съем холодным, ты знаешь. Целую, целую. 14.XI.68». Всё. Я сидел на полу минут двадцать. Не потому что там было что-то великое — там ничего не было. Записка человеку, который жил в двадцати шагах и вернулся через шесть часов. Она её не выбросила, а заложила в книгу, которую, наверное, читала тогда. И книга простояла на полке пятьдесят семь лет с этим листком внутри, переехала из комнаты в комнату, пережила по меньшей мере одного из них двоих. «Ты знаешь». Вот это меня и держит до сих пор. Он не объясняет, почему холодным. Она знает. Между ними целая история про суп, и она вся умещается в два слова, и её больше нигде нет — ни у кого, никогда. Дом на Пушкарской теперь с новыми стеклопакетами, и эркер выкрасили в бежевый, довольно неудачно. Я иногда прохожу мимо и смотрю на третий этаж, на кухонное окно. Там сейчас кто-то ест. Записка лежит в той же книге, на той же странице — сто двенадцатой, про полевой шпат.