Дождь начался часов в пять и потом уже не переставал, только менял громкость. Я сидел в машине под окнами и слушал, как он барабанит по крыше, и думал, что вот сейчас докурю и пойду. Докурил. Не пошёл. Ключи мне отдала соседка, тётя Валя, вынесла их в кулаке, как мелочь из автобуса. «Ты давай не тяни, там счётчики переписать надо». Счётчики. Хорошо, что есть счётчики, за них можно подержаться. В подъезде лампочка на втором мигает с девяносто восьмого, по-моему. Коридор я прошёл нормально. Куртки его так и висят, три штуки, и та серая, в которой он ходил всю зиму и даже в апреле, потому что «а чего, нормально же». Кухню тоже прошёл нормально: чайник, клеёнка, банка с гречкой, на банке скотчем приклеена бумажка, а на бумажке ничего не написано. На кухне мне стало почти легко, я там минут десять стоял и переставлял солонку с места на место, как дурак, туда-сюда, к чайнику, обратно. А дальше по коридору вторая слева. Она даже не закрыта толком, щель в палец, и оттуда идёт темнота и запах. Запах у него всегда был свой, отдельный, я в детстве по нему его находил, когда мы играли и он прятался за шторой и стоял там тихо, а я всё равно знал. Я стоял и придумывал себе причины. Что сначала счётчики. Что уже поздно, при дневном свете будет лучше видно, что там вообще делать. Что надо бы сестру дождаться, вдвоём проще, а одному это как-то неправильно, некрасиво даже по отношению к нему. Потом просто стоял. Рука на ручке, ручка холодная, а ниже наклейка, отодранная наполовину, от неё остался клей и половина слова. На кухне капал кран. Я вернулся и закрутил его потуже. Он всё равно капал, раз в минуту примерно.