Дождь с утра стучит по жестяному козырьку над крыльцом, и я, знаешь, всё жду, когда он собьётся с ритма. Не сбивается. Сидишь, слушаешь. Чайник давно остыл. Хотел рассказать тебе про одного человека. Ты его не знаешь, да и я, пожалуй, уже не очень. Он работал в школе, молодой, лет двадцать семь. Ему мальчик из восьмого принёс тетрадку. Толстую, в клеёнчатой обложке, страниц шестьдесят, и всё исписано, повесть про подводную лодку. Принёс и стоит. Ждёт. А человек этот тетрадку взял домой, положил в портфель и забыл в трамвае. Просто забыл. Вышел на своей, вспомнил на лестнице. Вот. Потом мальчик спрашивает: прочитали? И человек говорит: да. Говорит, что слабовато. Что писать, наверное, рано, а читать надо больше. Тетрадку, говорит, потом верну, дома лежит. Он же для него старался, понимаешь. Так он себе объяснил. Мальчик бы расстроился, узнав про трамвай, а так получил урок, пусть жёсткий. Трудности закаляют. Да и повесть наверняка была детская, что там мог написать восьмиклассник, про подводную лодку, ну. Это объяснение он носил в себе лет тридцать. Оно удобное. Ложится под руку, как разношенный ботинок. Иногда, правда, посреди ночи оно вдруг перестаёт помещаться, и тогда лежишь и считаешь, сколько там было страниц. Шестьдесят. Или пятьдесят восемь. Мальчик потом писать не стал. Может, и не из-за этого. Не знаю. Я правда не знаю. Дождь всё стучит. Козырёк этот я сам прибивал, в девяносто первом, криво.