Тётя Валя сказала: «Ну и что ты там, опять с котом разговариваешь?» — и я сказал, что нет. Это была неправда. Я разговаривал. Но не с котом. Дело в том, что на чердаке живёт вешалка. Обычная деревянная, с плечами, как у усталого человека, который всю жизнь носил чужие пальто и вот наконец разделся. Она стоит у окна и смотрит на снег. Я знаю, что она смотрит, потому что зимой она поворачивается чуть-чуть — на пару градусов к свету, — а летом стоит прямо, лицом в стену. Я проверял. Я ставил на пол мел и отмечал. И вот я поднимаюсь, и говорю ей: холодно сегодня. А она молчит. Она всегда молчит, это её манера. Но молчит по-разному. Тёте Вале я про вешалку не сказал бы никогда. Не потому что она бы засмеялась — она бы не засмеялась, она бы забеспокоилась. Она бы поставила чайник и стала спрашивать, как я сплю. Потом позвонила бы маме. Потом на чердаке появился бы порядок: коробки вниз, лишнее — на помойку, вешалку — в комиссионку или просто к забору, кто заберёт. Я соврал, чтобы у вешалки был чердак. Она об этом не узнает. Вещи вообще редко узнают, что их спасли, — им кажется, что просто прошёл вторник и ничего не случилось. Я поднялся вечером, сел на ящик с ёлочными игрушками. Сказал: всё нормально, спи. Мел на полу к утру стёрся. Я поставил новый.