— Заберите, что нужно, остальное на помойку. Так мне и сказали. В дверях, с ключом на пальце. Я вошёл, будто на сцену, где декорации уже разбирают. Первое — стул. Обычный, венский, с треснувшей спинкой, подклеенной изолентой. Синей. Он стоял не у стола, а посреди комнаты, развёрнутый к окну. Значит, кто-то сидел и смотрел. Долго. Годами, судя по вытертому лаку на подлокотниках — там, где ладони. Дальше — очки для чтения, три пары, все на подоконнике. Одни сломаны. Другие в футляре из-под совсем других очков. Третьи просто лежат, дужки раскинуты. Человек терял их и покупал новые, и снова терял, и не выбрасывал найденные. Я подумал, что это очень похоже на то, как я вечно репетирую роль, которую уже сыграли без меня. И последнее. Кассетный магнитофон. Работает. Я нажал — внутри что-то поехало, зашуршало, и женский голос сказал: «Ну вот, теперь пишется, кажется». Пауза. Смех. Потом мужской: «Говори же». И тишина минут на десять — они, наверное, забыли, что запись идёт, и просто жили дальше в этой тишине, а я стоял и слушал чужое молчание, как будто мне за это аплодируют из тёмного зала. Аплодисментов не было. Была соседка за стеной, включившая телевизор. Я взял магнитофон. Стул оставил. Очки сгрёб в пакет и потом всю дорогу до метро не мог понять, зачем.