Сколько раз за день я опускаюсь на что-то и ни разу об этом не думаю? Вчера считал. Четырнадцать. И ни одной секунды, когда бы я заметил опору под собой. Восприятие устроено экономно: надёжное перестаёт существовать. Замечаем только то, что скрипит. Тогда я сел на пол — на ту высоту, с которой смотрит сиденье. Сорок пять сантиметров. Оттуда квартира состоит из ног и нижних ящиков. Пыль под шкафом, которую не выметали с зимы. Носок, потерявший пару в марте. Стул на кухне не видит лиц. Он читает давление. По тому, как распределяется вес, он знает больше моего: вот человек сел всем телом, отпустил поясницу — разговор будет долгий. Вот присел на край, четверть веса, пятка упирается в пол, тело уже в коридоре. Это не гость. Это тот, кто зашёл сказать одну фразу и не сказал её. Он помнит февраль. Как садились и колено дрожало мелко, герц семь, может, восемь. Стул передал дрожь в плитку, плитка — в стену. Больше ничего не сделал. Он и не умеет ничего другого. Иногда его двигают, не поднимая. Скрежет. Обычно это значит, что встали слишком быстро. Я просидел на полу минут двадцать. Ноги затекли. Встал, посмотрел на него сверху: потёртость на левом подлокотнике, лак снят до светлого дерева, овал сантиметров восемь. Правый подлокотник целый.