За дверью бабушкиной комнаты пахло валокордином и ещё чем-то, чего я до сих пор не могу назвать, и я стою перед ней сейчас, взрослый, с ключами в кармане, которые звенят, если тронуть, и не трогаю, потому что тишина в квартире такая, что слышно, как оседает пыль. Дверь белая. Краска потрескалась у ручки, там, где столько раз бралась её рука, и моя, когда я нёс ей чай, и я помню, что чашку надо было ставить справа, ближе к лампе, иначе она не видела. Полгода прошло. Никто ничего не трогал. Мама сказала — разбери, когда сможешь, и уехала, и вот это «когда сможешь» стоит теперь во мне, как гвоздь, который забили не до конца. Я боюсь не мёртвого. Мёртвого там нет. Я боюсь, что там всё живое ещё — очки на тумбочке, заложенная спичкой книга, недовязанный носок на две спицы, — и что оно смотрит на дверь с той стороны и ждёт, что вот сейчас войдут и продолжат. А продолжать некому. Однажды она позвала меня, а я сказал — потом, бабуль, я занят, и это «потом» тоже стоит. Между мной и ручкой. Я знаю, что за дверью нет её голоса. Но если я открою и голоса правда нет, то это будет уже не квартира, а просто комнаты, метраж, вещи на выброс. Рука на ручке. Холодная. Я стою. Чай остыл ещё в тот вторник.