Бабушка не умела меня будить нормально. Все будили — за плечо, словами, светом из коридора. А она просто садилась на край кровати, я даже сквозь сон чувствовал, как продавливается матрас, и клала ладонь мне на спину между лопаток, и держала. Не трясла. Просто грела рукой это место, и от этого я выныривал сам, медленно, как со дна. Я не помню её лица из тех утр. Помню руку. Тяжёлую, в этих коричневых пятнах, с обручальным кольцом, которое уже не снималось с пальца, вросло. Один раз — мне было лет девять, может — я проснулся раньше, чем она убрала ладонь. Лежал и не шевелился, чтобы она не уходила. И она не уходила. Сидела и смотрела в окно, я через ресницы видел, что она просто смотрит на наш двор, на тополь, и мне тогда первый раз пришло в голову, что у неё есть какие-то свои утра, до меня, без меня, целая жизнь, в которой меня не было. Странно это в девять лет понять. Что человек, который тебя будит, сам когда-то был ребёнком, которого кто-то будил. Потом я уехал. Потом она болела. Я приезжал, и под конец она уже не вставала, и однажды я сам сел на край её кровати и положил руку ей на спину, хотел как она, хотел вернуть, и почувствовал, какая она стала — острая, лопатки как два крыла под кожей, ничего не осталось. Она не проснулась от этого. Дышала редко. А я сидел и думал про тополь, который во дворе спилили лет пятнадцать назад, и про то, что я даже не помню, в каком году. И что надо бы узнать. Зачем-то это казалось важным — год, когда спилили тополь. Я так и не узнал.