«У вас бирка торчит», — сказала женщина в лифте. И, не спросив, заправила её мне под воротник. Я ехал на четвёртый, в переговорную, где предстояло полтора часа изображать человека, который всё контролирует. Пиджак — реквизит, брат одолжил. Папка — реквизит. Внутри папки, если честно, два чистых листа и чек из аптеки. А бирка торчала. Белая, жёсткая, с размером и составом ткани, вылезла из-под воротника и сообщала всему зданию: этот пиджак надет второй раз в жизни и хозяину не принадлежит. Женщина была ниже меня, ей пришлось привстать. Я запомнил ноготь на её указательном — сколотый сверху, и тёмный лак остался только у самой лунки. Она заправляла бирку так, как поправляют что-то своё, домашнее, будничное, между делом, не глядя. Секунды две. Потом двери открылись, она вышла на третьем, и я не успел даже... ну, что-то. Кивнул уже закрывшимся дверям. Гениальная реплика, конечно. Браво, зал лежит. Дальше я полтора часа говорил уверенным голосом. За мной записывали. Был кофе в пластиковом стакане, была фраза «давайте зафиксируем», аплодисментов не было, но их обычно и не бывает, разве что кто-то один хлопнет ладонью по столу. И всё это время я думал про лифт. Меня потом много раз хвалили за ту встречу. Долго, при всех, с формулировками. Из зала не помню ни одного лица. Ноготь помню.