Мне сегодня опять сказали: ты такой добрый. Лена с четвёртого этажа. Я нёс её пакеты, три штуки, у одного ручка резалась в ладонь. И я улыбнулся. Я всегда улыбаюсь. У меня это отрепетировано лучше, чем у актёров Малого театра, — те хоть в отпуск уходят. А думал я в этот момент, что у Лены отвратительный шампунь. Пахнет клубничной жвачкой из девяностых. И что если бы я один раз, один-единственный, сказал «нет, мне тяжело, у меня спина», — она бы месяц рассказывала подъезду, что я изменился. Испортился. Про добрых говорят «испортился», будто мы молочные продукты. Доброта — это не... стоп. Нельзя так начинать, слишком красиво. Скажу проще: я давно не знаю, где кончаюсь я и где начинается этот приятный человек с пакетами. Лет в двадцать знал. Точно помню: злился и молчал, злился и улыбался — и это был выбор. Теперь рука сама тянется к чужой сумке. Раньше, чем я успеваю решить. Иногда хочется устроить премьеру. Выйти во двор и час орать. Про шампунь, про спину, про то, что я тоже устаю, представьте себе. Никто не поверит. Решат — заболел. Принесут суп. И я его съем. И спрошу рецепт, потому что спросить рецепт — вежливо. У Лены завтра снова рынок, суббота. Я уже знаю, во сколько выйду курить на лестницу. В девять двадцать. За пять минут до неё.