Отца хоронили в феврале. Разбирать квартиру я приехала только в апреле — раньше не могла заставить себя открыть дверь. В прихожей на крючке висела кепка. Клетчатая, с обломанным козырьком. Он носил её лет пятнадцать, я помню, мать ругалась, покупала новые, они оставались в шкафу с бирками. А эту он натягивал по самые брови и уходил в гараж. Я взяла её в руки. Пахла им. Не одеколоном, не табаком — просто им, кожей головы, чем-то живым, чего уже нет. На кухне — банка из-под растворимого кофе, набитая гвоздями. Он всё сортировал: длинные к длинным, кривые отдельно, но выбросить не мог ничего. «Пригодится». Я высыпала их на стол. Половина ржавые. Ни один уже не пригодится. И телефон. Кнопочный, я подарила ему на семьдесят. Он так и не научился, звонил всегда мать, а он говорил. В контактах три номера. Мой записан как «Доча (мобильный)». Он уточнил — вдруг заведу ещё какой. Я сидела на табурете, держала телефон, и он вдруг завибрировал. Реклама. Банк поздравлял с одобренной картой. Гвозди я оставила. Кепку тоже. Телефон зарядила и положила в карман — вдруг.