Крышка от банки закатилась под плиту. Достаю её шваброй, вместе с крышкой выезжает сухая макаронина и монета в десять копеек. Стою. Забыл, зачем открывал банку. Ладно. Раз уж стою. Тётя Валя, у меня не выходит ваш холодец. Третий год. Делаю всё по записи на обороте открытки — вы писали быстро, торопились на автобус, и «лавровый» ушло за край, буквы полезли вниз. Ноги, три часа, снимать пену. Снимаю. А он не встаёт. Мутный, ложка проваливается, дрожит. Может, дело в кастрюле. У вас была та, эмалированная, со сколом сбоку, чёрным, как дырка в зубе. Вы её звали дурой — она пригорала, стоило отвернуться. Куда она вообще делась. У нас нормально. Кухня узкая, окно на север, к трём свет уходит совсем, и я дожариваю при лампе. Дочка ест гречку. Гречку и сыр, больше ничего. Котлету разбирает вилкой на волокна и складывает горкой сбоку от тарелки — изучает. Я не звоню, потому что не знаю, с чего начать. «Здравствуйте, это я» — вы меня по голосу узнаете, зачем. «Простите, что пропал» — тогда надо объяснить, куда пропал, а я не то чтобы куда-то. Просто перестал. Сначала на месяц, потом стало неловко, потом неловкость сама стала причиной. Вы всегда закрывали дверь на кухню, когда что-то важное варилось. Говорили — сквозняк. Я тогда думал, вы прячете рецепт. Сейчас думаю, вы просто хотели двадцать минут одна. Молоко убежало. Крышка, кстати, не та. От большой банки, от трёхлитровой. Не знаю, где эта банка.