...и ведь я же говорил себе — не трогай коробку, пусть стоит, пусть пылится, у тебя вагон дел, у тебя счета, у тебя эта дурацкая доверенность, которую надо оформить до пятницы, а ты сидишь на полу в её квартире, которая уже почти не её, потому что вещи вынесены, шкаф вынесен, остались только книги, которые никто не берёт, потому что кому сейчас нужен трёхтомник Паустовского в тёмно-зелёном. Я его открыл просто чтобы понюхать. Есть у меня эта привычка, дурная, детская. Оттуда выпало. Бумажка в клеточку, сложенная вчетверо, и на сгибах уже коричневая, и почерк не её — то есть её, но не тот, который я знаю по подписям в моих дневниках, не тот твёрдый учительский, а какой-то торопливый, с наклоном вправо, будто она писала на коленке. «Валя, я не приду в среду. Не жди у клуба. Мама всё знает». И дальше зачёркнуто, крепко, ручкой продавлено насквозь, и там под чернилами что-то ещё было, слово или два, я на свет смотрел, я честно смотрел на свет минут пять. Валя. У нас в семье не было никакого Вали. Никогда. Ни на одной фотографии, ни в одном разговоре за столом, ни когда она болела и говорила много лишнего. И вот я сижу, и мне сорок четыре, и я думаю — а среда-то какая? Какого года среда? Книга шестьдесят восьмого. Значит ей девятнадцать, может двадцать. Значит мама её — та самая бабушка, которую я помню только по запаху камфоры и по тому, как она резала хлеб, прижимая буханку к груди. Записку она не отправила. Она её оставила в книге. Или отправила, а он вернул. Или он вернул всё сразу, и она сунула. Я до сих пор не сложил её обратно. Лежит развёрнутая на подоконнике, углом придавлена кружкой.