Кто первым тянется к соли — вот что я всё думаю, глядя на них с кухни. Отец жены сидит напротив меня уже четвёртый год по воскресеньям. Мы почти не разговариваем. Он не знает моего языка настолько, чтобы шутить, я не знаю его настолько, чтобы шутить в ответ, а без шуток о чём говорить взрослым мужчинам. Он передаёт мне хлеб. Я киваю. Он подливает. Дома у нас всё было наоборот — говорили с набитым ртом, перебивали, отец мог встать посреди обеда и уйти к телефону, и это никого не обижало. Здесь встают только когда все доели. Я выучил это на второй месяц, по чужой спине, которая напряглась, когда я поднялся. Он ест медленнее меня. Всегда. Я замечаю, что подгоняю себя под него — кладу вилку, жду. Он видит, что я жду. Иногда мне кажется, он тоже подстраивается, замедляется, и мы оба сидим и тормозим друг перед другом, как две машины на узкой улице. В прошлое воскресенье он налил мне того самого, домашнего, из бутылки без этикетки. Своего. Не покупного. Он держал бутылку двумя руками и смотрел, не пролилось ли. Я сказал спасибо на его языке — единственное, что говорю без акцента, потому что затёр до дыр. Он кивнул. Отвернулся к окну. Соль он всё-таки подвинул ко мне первым, ещё до того, как я потянулся.