Куда деваются пуговицы? У бабушки в жестянке из-под монпансье их штук сорок, и одна лишняя — большая, костяная, с якорем. Не от её пальто. Ни от чьего. Я её кручу. Бабушка на кухне режет лук и говорит в никуда: «Ну вот, опять глаза на мокром месте», хотя лук — это лук, при чём тут глаза. Пуговица тёплая с той стороны, где палец. Я знаю про неё что-то. Не могу сказать что. Как имя, которое вертится и не даётся. Дед носил бушлат. Дед — это фотография в коридоре, и я его не помню, только жестянку помню, она всегда стояла на подоконнике, между геранью и радио. Бабушка иногда открывает её и не берёт ничего. Просто смотрит внутрь, будто там не пуговицы. — Положи на место, — говорит она из кухни, не оборачиваясь. Откуда знает, что я взял? Я кладу. Якорь ложится якорем вверх. И почему-то это важно — чтоб якорем вверх, я поправляю. Вечером она долго не выключает радио. Стоит у окна. Я думаю про сорок пуговиц и одну лишнюю и почти вспоминаю — а потом бабушка гасит свет, и мысль соскальзывает. Утром жестянка закрыта. Костяная сверху. Якорем вверх. Значит, кто-то ещё поправил.