Под левой задней ножкой — сложенный вчетверо картон от пачки «Беломора». Подложили в семьдесят каком-то году, когда пол в кухне повело. Картон спрессовался, стал твёрдый, почти деревянный. Его никто не помнит, кроме ножки. Стул стоит у окна, боком к столу. Венский, гнутый, сиденье из фанеры с дырочками — дырочки складывались когда-то в звезду, теперь половина забита крошками и краской. Красили его четыре раза. Белый, потом зелёный, потом коричневый «под дерево», потом опять белый. На сгибе спинки всё это видно слоями, там, где хватаются рукой. Что он видит. В основном — низ. Ноги. Тапки клетчатые со стоптанным задником, потом другие тапки, резиновые, потом долго никаких. Плинтус с щелью, в щели — пуговица от наволочки, она там с восемьдесят шестого. Ножку стола, обмотанную синей изолентой. Кошачью миску, эмалированную, с отбитым краем, хотя кошки нет уже лет двадцать, а миска стоит, в ней теперь прищепки. На нём сидели по-разному. Дед садился тяжело, сразу всем весом, и стул говорил одно и то же — короткий скрип справа. Бабушка на краешек, вполоборота к плите. Девочка залезала с ногами и ковыряла краску на спинке, там до сих пор проплешина размером с ноготь, до зелёного слоя. На него вставали, чтобы достать с антресолей банки. Вешали пиджак. Один раз на нём всю ночь простоял таз с бельём, и фанера с тех пор чуть вздулась с одного края. Запахи он, наверное, тоже как-то держит. Олифа. Жареный лук, въевшийся в краску, его не отмыть. Хозяйственное мыло от тряпки, которой протирали по субботам. Сейчас на сиденье лежит газета за март, сверху очки без одной дужки. Очки кладут сюда каждый вечер, потому что со стола они падают. Форточка открыта. Газету шевелит, и угол её задевает спинку — такой сухой звук, раз в несколько секунд