Меня зовут смотрителем маяка, но в деревне говорят — тот, кто гасит свет. Они приходят на скалу с факелами, и пламя дёргается на ветру, рыжее, неровное, бросает их тени вверх по белёной стене башни. Тени огромные. Я смотрю на них сверху, из фонарного зала, где стекло ещё держит вечернюю синь. Вот как это видят они. Корабль идёт к рифам. Я гашу лампу. Утром на берег выносит доски и людей лицом в гальку. А вот как вижу я. В тумане свет не спасает — он лжёт. Зажги фонарь в молоке, и капитан примет его за створ гавани, повернёт прямо на камни, благодарный, спокойный. Я видел такие лица потом. Они умирали с доверием в глазах, и это доверие я зажёг своей рукой. Поэтому в туман я гашу. Тогда они идут на звук. На колокол, который я раскачиваю всю ночь, пока ладони не сходят кожей. Медь гудит низко, ровно, и в ней нет обмана — только «здесь камень, здесь камень, обходи». Корабли уходят в темноту мимо меня. Никто не благодарит того, кого не увидел. Сейчас они поднимаются. Факелы качаются на тропе, и я слышу, как кто-то кричит про мальчишку, которого вынесло прошлой осенью. Я помню того мальчишку. Я звонил в ту ночь до рассвета. Стекло холодное под лбом. Внизу разгорается смола, рыжее пятно растёт на синем, и я думаю — пусть. Пусть гасят лампу совсем. Я знаю, где колокол.