Свет вырубили на всём этаже в 19:40, когда я уже надел пальто. Лифт, само собой, встал между вторым и третьим. Сначала темнота кажется плотной, как вода. Потом привыкаешь и понимаешь, что она пустая. Просто ничего. Кто-то рядом дышит. Женщина, судя по духам — что-то приторное, ванильное, из тех, что раздают на кассе. Она сопит носом и молчит. Я тоже молчу. В нормальной ситуации мы бы стояли, уткнувшись в телефоны, а теперь стоим, уткнувшись в ничего, и это почему-то стыднее. Пахнет нагретым пластиком кнопок и чьим-то кофе навынос. Металлические стенки холодят локоть. Где-то капает — не в лифте, дальше, в шахте, ровно, по-больничному. — Вы не знаете, надолго это? — говорит она. Голос у неё оказался старше духов. Я говорю, что не знаю. Она вздыхает так, будто я виноват. Мой телефон, конечно, разряжен. Её — светит секунды три, пока она ищет кнопку вызова диспетчера, и я успеваю увидеть кусок её плеча, красную сумку, свои ботинки. Потом опять чернота, и теперь она гуще, потому что было с чем сравнить. Диспетчер не отвечает. Играет мелодия ожидания. Мы слушаем её вдвоём в полной темноте, как какой-то очень плохой концерт, куда пришли всего два человека и оба хотят уйти. Её локоть иногда касается моего. Она не отодвигается. Я тоже. Не из нежности — просто в темноте локоть другого человека это единственное, что подтверждает, что ты пока не один в шахте. Свет дали через двадцать минут. Мы разъехались на первом, не глядя друг на друга, и я до сих пор не знаю, как она выглядит. Только духи. Ваниль. Теперь меня от них подташнивает.