Нет, считать я не умею. Считают часы. Я просто помню, кто как садится. Отец опускается сразу всем весом, без разведки. От этого у меня в правой ноге трещина, третий год, держу её на клее и упрямстве. Мать садится краем, на треть, готовая встать. За двенадцать лет ни разу не откинулась на спинку. Спинка у меня, между прочим, хорошая. Гнутая. Девочка садилась задом наперёд, лицом к спинке, подбородок на перекладину. Так сидят, когда собираются сказать важное и не говорят. Что я вижу. Край стола. Ножку соседнего стула — он новее, из другого гарнитура, мы не разговариваем. Низ холодильника и пыль под ним, которую не видит никто. Колени. Про людей я знаю в основном колени: у гостей они сведены, у своих разъезжаются. Была зима, когда на меня никто не сел. Меня отодвинули к стене и складывали сверху сумки. Я решил, что это навсегда. Так решают все, кого отодвинули к стене. Потом пришли чужие, и меня вынесли на середину, и я опять понадобился: четыре ноги, спинка, готовность. Вчера положили пальто. Мокрое, пахнет дождём и аптекой. Хозяин пальто говорит на кухне уже второй час, голос низкий, слов не разбираю — снизу слова доходят плохо. Доходит только, что человек не встаёт. Я держу. С рукава капает на пол, лужа уже с ладонь. Пусть капает.