Однажды в феврале мы стояли на остановке, и он сказал: «Ну и ладно». Просто «ну и ладно». Автобус подъехал, я не села. Он не сел тоже. Двери закрылись, автобус уехал, а мы всё стоим. Это было полгода назад. Сейчас август, и мы опять стоим, только уже на кухне у меня дома, и мама на работе, и чайник щёлкнул уже минуты три как. Он смотрит в окно. Я смотрю на его затылок. У него там вихор, который никогда не ложится, я его раньше приглаживала, а он злился. Виноват он. Я это решила ещё в феврале, на остановке, потому что первым замолчал он. Кто первый замолчал — тот и начал. Это же понятно. Хотя. Тогда, в феврале, я сказала ему, что его новые друзья дебилы. Прямо так. А он ответил «ну и ладно». И потом я ждала, что он скажет что-то ещё, а он ждал, что я извинюсь, а я ждала, что он первый, а он — Чайник давно остыл. Он берёт куртку со стула. Не куртку даже, ветровку, ту синюю, у неё молния заедает. Я говорю: «Молния». Он говорит: «Знаю». И всё. Он тянет её вверх, она застревает где-то на груди, он дёргает, дёргает, и я вижу, что у него руки трясутся, и я не встаю с табуретки. Не встаю. Сижу. Он выходит, и молния так и осталась застёгнутой наполовину.