Комната пахнет лежалой бумагой и остывшим железом батареи. Обои в мелкий василёк, местами отставшие — под ними видна другая бумага, постарше, в полоску. Так тут всегда: снимаешь один слой, находишь чужую жизнь. У окна швейная машинка «Подольск», чёрная, с золотой веткой на боку. Половина ветки стёрлась под локтем. На подоконнике — герань в жестянке из-под леденцов, три пуговицы в блюдце, наперсток, потерявший хозяйку. Стул с продавленным сиденьем придвинут так, будто человек только что встал и вышел за нитками. Скатерть подколота булавками с изнанки — кто-то экономил, перешивал, снова экономил. На комоде фотографии в рамках. Мужчина в фуражке смотрит мимо тебя, женщина держит на коленях ребёнка, ребёнок держит кота. Часы стоят. Стрелки на без четверти три, и уже неважно, дня или ночи. А посреди всего этого, на комоде, между фотографией мужчины в фуражке и слониками из фаянса, лежит велосипедный руль. Не игрушечный. Настоящий, хромированный, с чёрными резиновыми ручками, одна треснула и заклеена синей изолентой. От него тянется по столешнице тонкая полоса — там, где смахивали пыль вокруг, а его самого не трогали. Он не пыльный. Всё в комнате припорошено ровно, годами, а руль блестит. Кто-то берёт его в руки. Часто. Может, каждый день. Резина на левой ручке сношена сильнее — так держит тот, кто налегает влево. Изолента новая, синяя, ещё не выцвела до серого. Рядом с рулём — ничего. Ни звонка, ни рамы, ни колеса. Только руль, повёрнутый чуть вбок, будто дорога здесь сворачивает. Герань полили сегодня утром. Земля тёмная, влажная. Кто-то ходит сюда, поливает цветок, стирает пыль вокруг слоников и фотографий. И берёт в руки руль. И держит его, глядя в окно, за которым двор, асфальт, две берёзы и та самая дорога, что сворачивает влево.