Разбираю четвёртую коробку, стоя на коленях, и половина вещей уже чужая. Хозяйка приходит по средам за наличными, стоит в дверях, не разувается. Говорит: у вас пусто, вы точно тут живёте? Говорю: живу. Комната узкая, шесть шагов от окна до двери, я мерил. Стены выкрашены в цвет, который в объявлении назывался «песочный». На потолке вентилятор с четырьмя лопастями, крутится с лёгким щелчком на каждом обороте, я его слышу ночью и уже не слышу. Матрас на полу. Стол из фанеры, купленный за двенадцать в комиссионке на углу. Под столом — розетка с тремя дырками и переходник, который надо придерживать пальцем. На подоконнике, между чайником и пачкой соли, лежит пластиковый скребок для льда. Синий. Ручка обмотана изолентой — я обматывал, лет восемь назад, на морозе, голыми руками, потому что она треснула. Здесь не бывает льда. Здесь в феврале открывают окна. Он приехал со мной, я не помню, чтобы клал его в чемодан. Наверное, был в сумке с инструментами. Машину продали ещё до отъезда, соседу, за половину цены, он торговался и всё смотрел на пробег. Иногда сдвигаю его, чтобы поставить кружку. Иногда беру в руку — зубчики стёрты с одной стороны, я скрёб под углом. Хозяйка в среду смотрела на подоконник и ничего не спросила. Соль отсырела. Комками.