Однажды на сборах, мне было девятнадцать, старшина при всех вылил мой чай на землю. Кружку вернул. Я потом полгода пил из неё и ни разу не вспомнил зачем. Это так, в сторону. С братом мы не говорим четвёртый год. Поводом была дача, точнее забор, точнее то, кто должен был платить за профлист, когда мать уже лежала. Он сказал, что у него кредит. Я сказал — у всех кредит. Дальше по мелочи, слово за слово, он хлопнул калиткой, которую сам же и вешал в две тысячи одиннадцатом, криво, она до сих пор задевает столбик. На похоронах стояли рядом. Он держал зонт над тёткой, я нёс венок. Я видел, как у него дёргается щека — у него с детства так, когда он терпит. В шесть лет ему зашивали бровь без заморозки, он не пикнул, только щека. Я тогда держал его за ногу, потому что за руку держала мать. Кто виноват. Если честно считать, по дням, то он: первый ушёл, первый не взял трубку. Я звонил дважды. Второй раз — на его день рождения, сбросили после третьего гудка. Я запомнил, что после третьего. Но у меня в телефоне он до сих пор записан «Серый», а не по фамилии. И номер я проверяю, не сменил ли. Не сменил. В августе ездил на дачу, подтянул ему калитку. Петлю верхнюю переставил на сантиметр. Теперь не задевает. Он заметит. Он такое замечает.