Дом стоит боком к дороге, будто отвернулся. Штукатурка на южной стене выгорела до цвета топлёного молока, а с северной осталась серо-зелёной, сырой. Никто её не подкрашивал. Кто-то решил однажды, что незачем. Внутри свет идёт снизу вверх — от пола, натёртого до жёлтой смолы, к потолку, где висит абажур с одной уцелевшей стеклянной каплей. Остальные капли выбиты. На их месте — пустые латунные крючки, тонкие, чуть загнутые. В большой комнате стол сдвинут к окну. Не к центру, где ему место, а к самому стеклу, вплотную. Так его поставили в один какой-то день и больше не двигали. На столешнице — светлый круг, оставшийся там, где годами стояла ваза или лампа. Дерево вокруг темнее, а это пятно держит свой ранний, первый оттенок. Обои в углу отошли. Под ними видна прежняя бумага — синие васильки по кремовому. Кто-то клеил новое поверх старого, торопился, не снял. Пахнет остывшей извёсткой и чем-то сладковатым, яблочным, хотя яблок нет. Половица у порога проседает и молчит; вторая, дальше, отзывается коротким сухим звуком, если наступить. На подоконнике — след от горшка. Земляной ободок, вросший в краску. Цветок унесли, ободок остался, и в него набилась пыль, серая, плотная. Я стою в дверях и не вхожу. Свет из окна ложится длинной полосой через весь пол и упирается в ножку сдвинутого стола.