Меня в третьем подъезде зовут «той самой». Шёпотом, но я слышу — у меня хороший слух, профессиональный, я двадцать лет играла кормилиц и сводней, у меня ухо настроено на чужое бормотание. История простая. Я не пустила ребёнка во двор кормить котов. Своими руками закрыла калитку, при свидетелях, и сказала: нет. Двор теперь помнит это как сцену. Старуха, калитка, плачущий мальчик. Готовая афиша. Только котов было восемь. Восемь, и трое больных, и один уже не вставал. Мальчика кормила его мать — горстью «Вискаса» из пакетика, для умиления, для фотографии в семейный чат. А убирать, лечить, ловить по подвалу, платить ветеринару — это не входило в её роль. Её роль заканчивалась на умилении. Я калитку закрыла, потому что за ней — карантин. Слово некрасивое. В пьесе про доброту его нет. Знаете, что обиднее всего? Не шёпот. Я к шёпоту привыкла, я на нём выросла. Обиднее, что меня даже не спросили текст. Назначили на роль, дали грим, вытолкнули. Играй злодейку, у тебя лицо подходящее. Ну хорошо. Лицо подходящее. Кот, который не вставал, прожил у меня ещё месяц. Я носила его к окну смотреть на тот самый двор, где меня ненавидят. Он урчал. Дурак был совершенно. Доверчивый. А мальчик вырастет и будет рассказывать про злую бабку с калиткой. Пусть рассказывает. Хорошая роль, между прочим. Я бы взяла.