Однажды я разбирал ящик, который отец называл «нижний, где всякое». Там лежали катушки ниток, ключ от квартиры, в которой мы не жили лет двадцать, и пачка открыток, перетянутая аптечной резинкой. Резинка лопнула, когда я её тронул. Открытки были маме. На каждой одно и то же почти — погода, работа, «скоро приеду». Почерк ровный, чужой мне, я такого не помнил у отца. И подписи не было. Просто обрывалось: «твой». Я перекладывал их и запоминал ерунду. Что марки с речными пароходами. Что на одной кофейное пятно поверх слова «жду». Что бумага пахнет не старостью, а немного духами — сладко, с горчинкой, я потом полгода узнавал этот запах в лифтах и не мог поймать, откуда. Я держал в руках чужую жизнь и не понимал, что держу. Мне казалось — семейный архив, папина командировочная нежность, мило. Сложил обратно. Резинку заменил на канцелярскую, зелёную, она до сих пор там. А запах остался при мне. Он всплывал в самых глупых местах — у кассы, в чужом подъезде, один раз в поликлинике. И каждый раз я чуть замирал, будто забыл что-то в другой комнате. Не мог сказать что. Тётя Валя рассказала мне про всё это годы спустя, за поминальным столом, между салатом и «ну хватит уже». Мимоходом. И вот тогда пятно на слове «жду», и духи, и «твой» без имени — всё встало на свои места разом, с таким тихим щелчком, что я даже поперхнулся. Открытки я так и не достал больше. Знаю, что они там. Зелёная резинка, пароходы, ключ от несуществующей двери.