Валя из сорок второй сказала: «Не выбрасывай, там ещё много хорошего». И ушла. А ящик остался у меня в коридоре, и я неделю обходил его боком, потому что не знал, куда девать чужую жизнь, и куда девать себя рядом с ней. Открыл в четверг. Пахнет чем-то средним между аптекой и бумагой. Такой запах бывает у ящиков, которые не открывали, — но это не запах пыли, пыль пахнет иначе, пыль пахнет ничем. Внутри: Катушка ниток. Цвет — я не могу назвать цвет без прилагательного, поэтому просто скажу: нитки. Дерево катушки, штамп фабрики, номер. Ключ. С биркой. На бирке — почерк, буква, не разбираю. Пуговица. Одна. Обломок расчёски. Открытка из Феодосии, год не читается, чернила расползлись. Текст: «Приехали, устроились, погода». Подпись — инициалы. Пачка чеков. Молоко, хлеб, спички, спички, спички. Я сидел на полу и перебирал. Сначала думал — надо разложить. Разложил. Потом перемешал обратно, потому что порядок делает из вещей витрину, а мне нужно было наоборот. Ключ я взял и пошёл пробовать замки. В подъезде их четыре, если считать подвал. Не подошёл ни один. Постоял с ключом в руке, послушал, как гудит счётчик. Валя работала швеёй, это я помню, про это она говорила. Про катушку понятно. Про пуговицу тоже, наверное, понятно. Про открытку — нет. Кто приехал, кто устроился. Феодосия висит теперь у меня на кухне, приколота к стене, и я гляжу на неё, когда ем. Спички. Три чека. Она курила? Я не видел. Может, газ. У неё была плита с горелкой, которая не зажигалась от кнопки, я чинил, не починил, сказал: купите новую. Она сказала: обойдусь. Ящик я не выбросил. Стоит в коридоре, теперь уже открытый, и я иногда прохожу и трогаю катушку пальцем, кручу её. Нитки не кончились. Метров десять, наверное. Может, больше.