— Да не трогай ты её, она рассыпется. Это бабушка, из кухни, не оборачиваясь. Она знала, что я полез в нижний ящик комода, потому что ящик заедал и хрустел одинаково всегда, тридцать лет один и тот же хруст. Внутри — жестянка из-под монпансье. Крышка не открывалась, я её открыл. Пуговицы, много, разного размера, и одна тяжёлая, латунная, с якорем. Катушка синих ниток без ниток. Ключ. Просто ключ, ни от чего, с бумажной биркой, на бирке смытые чернила. Три копейки. Иголка, воткнутая в кусок войлока, серого, как валенок. И запах — не жестянки, а чего-то внутри неё, кисловатый, сухой, я тогда решил, что так пахнут деньги. Я разложил всё на полу. Мне было семь. Латунная пуговица стала капитаном. * Ящик заедает. Полозья рассохлись, надо парафином, всё собираюсь. Он вытащил жестянку и уже сидит на полу, растопырив коленки, и раскладывает моё по половице. Ключ от сарая на Клязьме, сарая нет, дачу продали в восемьдесят девятом. Пуговица с Витиного кителя, срезал сам, когда шинель отдавали на тряпки, а больше ничего и не отдали, ни фотографии не было толком, одна, и та групповая, где он в третьем ряду и почти не видно. Пахнет из жестянки нафталином и старым металлом. Я это не выветриваю специально. Он спрашивает, от чего ключ. Я говорю — от сарая. Он спрашивает, где сарай. Я говорю — нет сарая. Он немножко подумал и всё равно положил ключ рядом с пуговицей, и получилось, что у него там теперь корабль и капитан, и капитан заперт. Пусть. Нитки надо было выбросить давно, катушка пустая, деревянная, «Красная нить, № 40», и я держу её только потому, что мама вертела такую в пальцах, когда думала. Верчу тоже. Не помогает.