У меня в ящике стола до сих пор лежит резинка для денег. Зелёная, аптечная, уже рассохлась и липнет к пальцам. Рядом скрепка, разогнутая кем-то в прямую проволочку, два советских рубля с Лениным, батарейка-таблетка непонятно от чего. Резинку я не выбрасываю. Она была на свёртке. Свёрток такой: газета «Труд», внутри шерстяные носки, серые с коричневой пяткой. Пятка другого цвета, потому что серая пряжа кончилась. Это тётя Зина, соседка с четвёртого этажа. Я тогда лежал с ангиной, мне лет одиннадцать, мама на сменах, в квартире пахло уксусом и мокрой ватой от компресса. Тётя Зина зашла вроде бы за солью. Соль она не взяла. Носки кололись ужасно. Я их надел на голые ноги и терпел минут десять, потом стянул и надел поверх обычных, хлопковых. Она это заметила и ничего не сказала, только поправила мне одеяло с того края, где дуло от балконной двери. Там всегда дуло. Щель затыкали поролоном, жёлтым, он крошился. Что ещё было. Банка малинового варенья с бумажкой под крышкой, на бумажке химическим карандашом: «89». Год, наверное. Градусник в картонном футляре, футляр треснул и замотан синей изолентой. Её руки пахли хозяйственным мылом и чуть-чуть луком. Она посидела на табуретке у кровати, недолго, у неё суп стоял на плите, она про него дважды вспомнила вслух. А деталь вот какая. Уходя, она сняла с газеты эту резинку и надела мне на запястье. Сказала: чтоб не потерялась, пригодится. И ушла к своему супу. Резинка была тёплая, из кармана халата. Я проходил с ней на руке до вечера, осталась красная полоска, я её потом разглядывал под лампой. Носки давно съела моль, ещё в девяностые, мама нашла их на антресолях в пакете с нафталином, который не помог. Тёти Зины нет с две тысячи третьего. В её квартире теперь другие люди, у них на двери коврик с надписью по-английски. Резинка лежит. Я её иногда трогаю, когда ищу в ящике что-нибудь другое, скрепки или зарядку, и она прилипает к пальцу, и приходится её