Давным давно в далёкой далёкой галактике я был всего лишь атомом водорода. Но, бесцельно плавая в потоках горячего газа, я уже хотел большего. Мои друзья крутили пальцем у виска... Хотя, какой у атома палец? И метафор в то время ещё не существовало. Ну, да ладно. Я взрослел, мои старые друзья отдалялись в доплеровском ускорении, зато появлялись другие - те, кто понимал меня без слов, в частности, потому что и слов не было. Мы поддерживали друг друга и вместе утяжелялись до железа, собирались в решетку, и вот сообщество переросло в движение, а движение охватило всю видимую вселенную. Мы слились с сообществом кислорода и кремния. Спрессовались в планету. Динозавры вытаптывали нас, а мы не сдавались. Нас собрали и хорошенько избили, а потом положили мальчику в бинты, чтобы он что-то резал на том свете. Света мы ждали три тысячи лет. Потом нас снова грели. Мы думали, что станем мечами, а стали гвоздями: нас вбивали в крыши и прибивали к столбам, мы держали чужие слова, не в силах их прочесть. А однажды нас натерли о черный камень и мы вдруг стали помнить, где север. Мы были трубами, пароходами, белилами и кровью, мы держались друг за друга и перерождаются пока не устали. Жизнь не то, что наскучила, но стала медленнее, ленивее. Мы стали ложкой. Обычной столовой ложкой. Больше не хотелось свершений и побед, а хотелось находиться в теплом беззубым рту Рудольфа Адольфовича или в курином супе, куда нас частенько макала его жена Глафира Семеновна. Единственное, чего мы не любили, так когда, разозлившись на мужа, Глафира стучала нами по алюминиевой кастрюле, призывая на обед всю семью. Семья была небольшой: муж, да две облезлые кошки, будто сделанные из той же самой старости, что и Глафира и ее муж. Иногда мы лежали в органайзере и слышали голоса, молодые, детские, собачий лай и шипение кошек. Мы догадывались, что от нас скрывают ещё людей, но доказать не могли. Пока однажды нас не достали. Шум, гам, большой стол с новенькой хрустящей скатертью, - на такой мы ещё не лежали. Прямо перед нами - салат Оливье и женщина лет сорока с бегающими глазами и смешной стрижкой. Не раз в поле зрения появлялся ребенок, его глаза бегали ещё быстрее. - Пусть поиграет во дворе! - Я услышал знакомый голос Глафиры. - Во дворе! Во дворе! - заорал ребенок, схватил нас и полетел по воздуху. Больше никогда мы не видели ни Глафиры Семёновны, ни Рудольфа Адольфовича, а жили в пластиковом ведре с наклейкой Пауэр Рейнджера, копали мягкую землю и никогда больше не мылись. Но даже самые стойкие из нас со временем окислялись. В наших рядах появлялись проплешины, люди называли это ржавчиной. Копать нами перестали, сложили в сарае, пока он не сгорел. И вот лёжа в земле мы наконец-то нашли покой. Водород, наш презираемый младший брат, объединился с кислородом и убаюкивал нас в слиянии с планетой. Друзья уходили, и вот скоро я останусь совсем один и уйду в гидроксиды.